Когда Юрий Шевчук прилетел к нам, на Русский Север, с гитарой и Вадимом Курылевым то был просто полон осенней свежести, добра и чистоты. В той поездке было много хорошего - очень добрая встреча в доме моего крестного, художника Серея Егорова и Нины Киселевой (Юра и ребята не захотели уезжать в гостиницу от гостеприимных хозяев и к радости последних провели у них ночь до отлета самолета в Питер), встреча с молодыми ребятами - матросами "Золотой рыбки", для которых это было едва ли не лучшее, что случилось в их еще совсем тогда юной жизни.

Сойдя с подлодки " Золотая рыбка", Юра ушел на берег, к морю. Собственно, этот угол воды морем-то еще назвать нельзя - просто огромное водное пространство залива, в который входят на отстой подводные лодки. Беда и в том, что уже наступило время, когда они, отбороздив свое в морских и океанских глубинах, заходят сюда навечно. "Золотая рыбка" тоже пришла умирать... Атомные подлодки умирают трудно. Нед атомным телом еще долго хлопочут уже после кончины, сохраняя видимость угасшей жизни. Бред какой-то, но это все равно, если б реаниматоры подключили ИВЛ к трупу и поддерживали искусственно функции организма только потому, что родственники усопшего не могут похоронить покойника по причине отсутствия денег на похороны.

На умерших подлодках как бы сохранен экипаж - есть командир и даже экипаж, но уже известно, что в море пути нет и оттого команда вовсе не команда и командир как бы не командир, а так... сиделка у любимого тела. Жуткая картина. Матросики делают вид, будто несут вахту, на самом деле давно забили болт на все это. Гроб он и есть гроб. Только мрачноватость этой морской шутки по поводу подлодок здесь, в севсродвинском заливе на Яграх, обрела некую реальность. Страшно, когда шутки сбываются. Можно и другую аллегорию... Гробница с фараоном - атомным реактором и немногочисленными рабами, наблюдающими за сохранностью фараоновой мумии - атомной начинки подлодочного сердца. Вот выйдя из этой гробницы, Юра и ушел на берег. Собственно, вышли-то мы вместе, но он был один. Мне стало сильно неловко за свое присутствие. В Шевчуке есть нечто заставляющее остановиться, не подпускающее, когда он у моря...

Не прыгал северодвинский зритель на концертах Юрия Шевчука, не выскакивал из штанов, не вылезал на сцену, не тискал сидящих рядом девок, хоть по устоявшейся традиции и «засосал банку» (северодвинская единица измерения спиртного), а то и не одну перед входом в зал. Что-то случилось с северодвинцами, что-то очень хорошее. Будто внутри этих людей, в большинстве коих петушиное бахвальство исключительностью, свойственной человеку, привыкшему жить и советских зонах, где постоянно зашкаливал колбасный градусник, подавляло прочее , что-то сместилось, сдвинулось и наружу не гремучая генетическая смесь украинского ухватистого рационализма с северной крестьянской основательностью выперла (таким был и остается рабочий класс самого огромного в мире атомного центра, всосавший в свои цеха крестьян окрестных архангельских деревень да украинцев, рванувших на Беломорье за обещанным длинным рублем и сытой жизнью), а вышла питерская интеллигентность и свердловская тактичность (интеллектуальный инженерный мозг атомного центра) кои не видно в прочие дни за натиском огорожанившихся крестьян, перенесших далеко не лучшее из крестьянского быта на городские улицы, в городскую жизнь. Наедине с Шевчуком в этих людях вышло наружу всё лучшее, что было и помнилось ими на уровне, должно быть, подсознания. Северодвинс был наудивление красив в тот летний вечер в зале своего Драмтеатра. Он был тем, чем, вероятно, мечтал и мечтает всю жизнь стать - городом хороших людей, порядочных приличных горожан... Увы, это длилось недолго. Смесь крестьянской основательности, украинской сметки, тонкости питерского ума дала в северодвинском потомстве действительно гремучую смесь. (Этот феномен еще подлежит летальному описанию.) Сегодня молодое население этого города выделило из себя, увы, большую группу в бандитскую среду. Северодвинск-96 это в значительной степени город бандитов, рекета, криминальных разборок. И никто не в силах хоть на мгновение вернуть его жителям человеческое лицо - ни наезжающие политики, ни финансисты, ни артисты. Так что последний раз он видел себя таковым ранним летом 93-го, на концертах Юрия Шевчука. Мнение, сами понимаете, субъективное и, как говорится, хотелось бы ошибиться. Очень хотелось бы...

...А встреча тем же летом, но днем позже в архангельском Доме офицеров закончилась этой книгой. Когда на концерте в ДОФе после буквально шквала аплодисментов, заставляющего вздрагивать стены старенького зала по окончании каждой песни, Юра попросил: "Давайте не будем тратить на это время, у нас его не так много,"- как-то сразу стало понятно, что музыкальной российской газете "Кайф", которую я издавал в Северодвинске и оттуда она уходила в сотни российских городов, десятки глухих деревенек и тысячи прочих русских, украинских, прибалтийский и казахских поселений (для рассылки пришлось даже создать специальную "Кайф-почту"), выпуску серии книжек "Кайф-рок-библиотека", в которой все печаталось только впервые - впервые "Неоконченый роман" Бориса Гребенщикова (больше он до сих пор нигде не издан), впервые стихи питерского "аукцион шика" Олега Горкуши, лидера московского "Крематория" Армена Григоряна и другое, гастрольным рок-проектам на Русский Север - в общем, всему, что происходило до этой фразы суждено на некоторый временной промежуток прекратиться. Почему? Вместе с песнями Высоцкого в намять просто врезалась фраза Владимира Семеновича, прерывающего долгие аплодисменты: "Поберегите ладони дома детей по голове гладить"... Кто может объяснить, что служит последней каплей, завершающим толчком, заставляющим принять решение…