В декабре 2005 года на Север с концертом приехал Иван Смирнов. Его называли одним из лучших гитаристов страны: в 1980-е он играл в «Арсенале» Алексея Козлова, затем занялся собственной музыкой на стыке джаза, фламенко и русских мотивов. В тот приезд интервью с ним записал Сергей Самодов на «Радио Северодвинска». Смирнов умер в 2018 году, а этот разговор о гитаре, России и Западе мы достали из архива северодвинского рока.

Современной музыкальной среде зачастую отказывают в оригинальности, самобытности и качественности. И в джазе, и в роке, и в академической музыке российские представители следуют проторенными дорогами, уже протоптанными сотню раз до нас. Но человек, с которым я пообщался накануне, и чьё интервью я хочу вам сегодня представить, изменит ваше мнение о российской музыке. Иван Смирнов, один из лучших мировых гитаристов, побывал с концертом в Северодвинске и согласился ответить на несколько вопросов.

— Иван, в одном из интервью вы сказали, что с гитарой познакомились в пионерском лагере и буквально, я цитирую, «угорели». А в чём заключался этот «угар»? Что в гитаре вы открыли, что не открыли в других инструментах?

— Во-первых, у меня не было особой возможности открывать для себя другие инструменты. Не считая фортепиано, когда родители отдают детей в музыкальные школы. Фортепиано — это стандарт для общего образования, чтобы человек развивался музыкально. Поэтому фортепиано — это музыкальный фундамент, который как инструмент никто не выбирает. Просто для образования. А если говорить о гитаре. То всё, как у всех. Как, наверное, и у вас. Она завораживает. В ней волшебство обертонов, которых нет в других инструментах. Струны обнажены. Ты их трогаешь руками. А на фортепиано всё опосредованно через молоточки. И для того, чтобы добиться хорошего звука, необходимо такое мастерство! А на гитаре можно как угодно играть. Она открыта, доступна. Причём это не скрипка, при игре на которой нужен острый слух. Слух, кстати, это не самое важное для музыканта. Абсолютный слух даже мешает. В духовых инструментах тоже свои загадки. А на гитаре, я повторюсь, можно играть как угодно, хоть ушами, хоть ногами, хоть зубами.

— В то время, наверное, было сложно достать хороший инструмент, многие гитары делали сами. У вас был такой опыт?

— В то время рядовые гитары, которые продавались по 7 рублей 50 копеек, делались по схеме Рамиреса. Это были великолепные гитары. А то, что мы делали, так я штук 9 гитар из табуреток сделал для ансамбля. Мы же были ансамблем. Даже название было — «Железные гитары», потому что у одного была из пенопласта гитара, у другого гриф вместо того, чтобы расширяться, сужался. Потом она у него пузырями пошла. Он гитару красил политурой. И она была вся, как жаба. Смеху было! Датчики мы использовали из телефонных трубок. И как-то они звучали. Мы тогда играли Animals, Ventures. Тогда не было таких понятий, как звукорежиссёр или пульт. Была радиорубка в школе, и он назывался радистом. Именно он нас окрестил «Железными гитарами». Потом мы стали думать над названием. Одно время были «Летающими тарелками», а потом «Пляшущими человечками». Но это всё в школе. Это сейчас модно называть команду одним словом. А тогда была другая эпоха. Более художественный был подход, творческий, не стильный. Да и стиль был другим: биг-бит, твист. Хиппи даже ещё не было. 65-й год.

— Но вы поиграли и в «Голубых гитарах», и в «Арсенале». А как вам дался переход к сольной карьере? Легко ли, трудно ли это было?

— Я вынашивал эту идею всю жизнь, потому что я вынужденно работал, поскольку надо было зарабатывать деньги на семью. Поэтому пришлось в «Музконцерте» поработать. И то это большая честь была. Чтобы попасть в «Музконцерт», тогда надо было пройти столько препон всяких и комиссий. Ведь это было связано с выездами за границу. Горком, райком, обком. И нужно было отвечать на вопросы: сколько было конституций, что такое продовольственная программа, Малая земля, Брежнев. Месяцев 10 я там проработал, с трудом уволился. По чудесной случайности попал к Козлову («Арсенал» — прим. С. С.). Причём я мечтал об этом, потому что это был остров, оазис, вокруг которого раскинулось мёртвое море. Он давал в меру творить. Иногда он провоцировал играть сольные вещи. Там я первый раз сделал сольный инструментальный номер на акустической гитаре. У меня был единомышленник — клавишник. Во время поездок мы с ним вынашивали эту концепцию, в каком направлении двигаться и что это была бы за музыка, чтобы она несла в себе элементы и западной культуры, но фундамент бы имела оригинальный, основанный на какой-то нашей традиции, нашем русском музыкальном ощущении. Мусоргского пытались интерпретировать. Экспериментировали. Просто русская классическая музыка сильно западная, включая Глинку, а Мусоргский — такая одиозная фигура. Он независимый. Когда вся филармоническая система рухнула, надо было дальше существовать. И сам бог велел создавать свой проект. И возникла такая череда вещей, которая наметила мне пространство для существования. Как рыбки. Сначала их в баночке несут домой, там им ставят аквариум, а потом выпускают в речку, а из речки они попадают в море.

— На ваш взгляд, какое самое главное отличие русской культуры от западной? Вопрос сейчас очень актуальный. Сейчас идёт процесс глобализации. Ему противостоят антиглобалисты.

— Каждой культуре присущи свои какие-то акценты, столбы, на которые она опирается. Европейская культура гораздо древней, чем наша. Всё движется к некой деградации, в смысле цивилизации. Поэтому западная культура стала быстрее разлагаться. Массовая культура, конечно, сливается воедино. Всё нивелируется: европейское, китайское, русское. Рынок, коммерция всех уравнивает. На Западе есть всё, чтобы музыканты развивались. Они никогда без работы не останутся. Существует огромное количество оркестров. Все дети, со слухом или без, инвалиды и нет, поют и играют. Работают хоры. Фонды, муниципальные власти и государство их поддерживает. А у нас если оркестр, то один или два, туда попасть можно только по блату. Поэтому многие музыканты либо вынуждены преподавать за копейки, либо уезжать отсюда. Здесь нет среды. Есть замкнутая академическая сфера, есть поп-музыка, эстрада.

— Возможность — это одна сторона медали. Другая сторона — идеи, их наличие, богатство идеями. Насколько богаты этими идеями мир западный и мир русский?

— У нас больше оснований для идей. Многие оттуда едут сюда за идеями. Там всё заткнуто, всё пространство уже забито и занято. Поэтому многие ездят на Балийские острова, ещё дальше, и там ищут вдохновение. А здесь никуда не надо ехать. Вышел во двор — вот тебе и вдохновение. Воздуха здесь больше. Пока. Общей зоны отчуждения нет. Столько простора! Как-то всё ещё более-менее живо: живопись, литература. А там же совсем ничего нет. Не наследия, а то, что сейчас происходит.

— Расскажите немного об инструменте, на котором вы играете.

— Концертный инструмент у меня электроакустический, поскольку я вынужден преодолевать камерность, потому что я не играю акустически в микрофоны, а использую датчики, процессоры, обработки звука. Я являюсь рекламным лицом компании Takamine. Но помимо этих инструментов у меня есть испанские гитары, на которых я пишусь на студии. Эти инструменты сделаны мастерами Испании. Ещё есть гитара со стальными струнами и миди-гитара. Миди-гитара может играть разными звуками, включая перкуссию и струнные, используя кольца, так называемые «холды». Гармонии могут оставаться на месте, а ты можешь двигаться дальше, назначать на разные струны разные инструменты.

— Вы затронули тему миди. Аль Ди Меола, Пэт Метени, Джон Маклафлин активно используют миди. А как вы к этому относитесь?

— Да у меня даже Ди Меола спрашивал, почему я не использую миди часто. Я ответил, что считаю, что в акустическом звуке больше музыкального основания и волшебства. Мне хватает и так этого богатства. У меня нет нужды использовать миди. Но если бы я выступал один, в такой ситуации можно использовать миди и добавлять какие-то обертона, для того чтобы расширить колорит и палитру звучания. А так бездумно — нет. Мне, например, не нравится, как Аль Ди Меола это делает. А как Маклафлин — нравится. Он очень изысканно и деликатно использует миди. И такие чудесные звуки подбирает. Мне нравится, как Инвер Измайлов пользуется миди. С миди я бы не стал связываться, если бы мне не подарили гитару с гексафоническим датчиком Godin на юбилей. И я теперь вынужден делать апгрейд. Компания выпускает рэк, который очень хорошо реагирует на звуки как миди-контроллер. А звуков там мало хороших. Надо ещё рэк со звуками, потом ещё фут-контроллер, для того чтобы осуществлять холды и лупы. Этот рынок — порочный круг.

— Ваш альбом «Крымские каникулы» напоминает записки путешественника. Вы вообще любите путешествовать?

— Нет, я уже устал. Столько наездился от Индии до Америки. В Европе почти везде был. Был в Шотландии, под Монбланом, в Гренобле, в Норильске. Норильск — это же край земли. На Байкале и Урале был. Но немножко устаёшь от этого. Нет уже остроты восприятия. Хочется, наоборот, созерцательности и погружения в себя. А насчёт «Крымских каникул», вообще ведь это музыка для кино. Может, изначально не вся она была написана для фильма. Но она прикладная. Многие интонации специально использовались для кино. Многим нравится. А мне так не очень. К этому альбому отношусь как к игрушке. Многим трудно серьёзные вещи слушать или интенсивные вещи, которые будоражат, хочется музыку послушать как фон в машине или на даче. В этом случае она хорошая музыка. Мою основную музыку как фон не послушать. Иначе смысла нет.

— Как вы считаете, вы гитару полностью познали или существует тайна, которую ещё хотите открыть?

— Её полностью нельзя познать. Хотя фламенко раскрывает её в каком-то смысле. В смысле приёмов. Но в другом смысле сужает. Создаёт традиционно направленный фарватер. А я ищу неоткрытых областей в гитаре. У меня нарабатываются свои приёмы, своё ощущение пространства, ритма и звука, и отношение к вертикалям и горизонталям в смысле гармонии. У меня непочатый край, что можно ещё извлечь из гитары, привлекая какие-то открытые вещи, но перерабатывая и подчиняя их своей идее, и ни в коем случае не имитируя их. Нужно создавать свой язык для выражения. Мы когда сталкиваемся на джаз-фестивалях с американцами, я говорю, что мы как-то не очень джаз. А они отвечают, мол, как не джаз, самый настоящий джаз. Но только по-своему, по-русски. Если бы мы играли джаз в понятии западном, мы бы были третьим эшелоном. А так мы находимся с ними на одном уровне в смысле музыки. У них свой подход, такой скандинавский, западноевропейский. Мы тоже используем порой их интонации. Это такая эклектика в хорошем смысле слова, осознанная и осмысленная. Не коллаж, тяп-ляп, абы что. И это во всём: в архитектуре, живописи. Россия — это же Евразия. Совершенно закономерно и логично, когда ты используешь достижения мировой культуры. У нас даже все правители от Рюрика и до Романовых не славянского происхождения, приглашённые.

Сергей Самодов
Предоставлено «Радио Северодвинска»
3 декабря 2005 года